На этой планете зима

Вчера мне исполнился 41 год, и у меня было сто поводов для радости и один для большой грусти: умер Игорь Пальмин, 92 года, великий фотограф.

Когда вы вспоминаете, как выглядят Илья Кабаков или Оскар Рабин, вы с огромной долей вероятности вспоминаете, как они смотрят в камеру Пальмина.

Пальмин снимал советский андеграунд в невероятно важный и очень живой момент. За разгромленной «Бульдозерной выставкой» 1974 года последовала внезапная оттепель: после волны возмущения в мировой прессе власти не только дали неофициальным художникам лазейки, чтобы работать и не числиться тунеядцами (это же уголовка), но даже позволили вполне легально выставляться — в зале на Малой Грузинской, этот адрес знала вся заинтересованная Москва. И очереди туда, и сами художники — снова в объективе Пальмина. Когда мы делали видео про русское искусство XX века, в него вошёл не один и не два кадра Пальмина.

Сделав эти кадры, Пальмин едет домой, на окраину — где снимает то, что потом станет серией «Меланхолия».

И здесь моё сердце начинает биться чаще. Это моя Москва, моя — Новогиреево. Вот в этом доме за козырьком, на первом этаже — мои первые связные воспоминания. Вот на этом берегу в Кусково — лучшие моменты моего детства. Я твёрдо решил завести собственную лодку, чтобы плавать на этот остров — и когда впервые на нём оказался, был шокирован его квадратностью.

Несколько лет назад эти фотографии выставляли в скромном музее Вадима Сидура в Перово. Вместе с фотографиями выставлялись — печные дверцы. Высотные кварталы вырастали на месте снесённых деревень, центр деревенского дома — понятно, печка, и в 70-е они валялись под ногами как ракушки на берегу исчезнувшего моря. Никому особо не приходило в голову их собирать. Пальмину пришло.

Мы вышли с выставки. Среди перовских панелек уже проступала другая Москва: ещё не кварталы-человейники с ПВЗ, по сравнению с которыми пальминские высотки выглядят крошечными, но за углом уже открылась фобошная — «Яндекс.Карты» горячо рекомендуют, но внутри все три столика оккупировали мутные менты с пистолетами; аппетит пропал. С тех пор город Москва сделал ещё одно сальто, и пальминские виды из актуальных стали историческими — и так рассматривать их ещё интереснее.

Для меня этот снег — не мертвенно холодный, а тот, что лепится в снеговика и тает на языке. Именно так выглядит зима моего детства, и эти фотографии — доказательство и моего существования. Я совершенно не знаю, какой эта зима была для Игоря Пальмина, знаю только, что он снял её, когда ему, как и мне теперь, был 41 год.

Разумеется, ребёнком я не чувствовал трудностей времени; и одновременно совершенно безошибочно определяю смену настроения фотографий к 90-му году. Как? Легко: мои воспоминания — точно такие же, как эти кадры, и в этом для меня волшебство Пальмина-фотографа, сохранившего время бережнее, чем лучшие фотографы важнейшего для эпохи «Коммерсанта».

Игорь Анатольевич оставил нам фликр с тысячами фотографий. Спасибо.