Я зверь

Четыре года назад я стоял у Бранденбургских ворот — в середине рабочего дня, в толпе человек из двухсот-трёхсот: до полумиллионной демонстрации в центре Берлина пройдёт ещё несколько дней, наполненных в том числе с легендарными сообщениями мировых СМИ «Ожидается, что Киев падёт за 72 часа». Эти дни и часы были для меня бесконечными, время как будто остановилось, российские десантники всё падали и падали на полосу аэродрома Гостомель как в фильмах про инопланетное нашествие: в небе открывается портал и из него валит беспримесное зло. Было ощущение, что шатаются самые границы человеческого, — и силы надо бросить на то, чтобы их удержать: открыть двери для одних, переубедить других, поддержать третьих.

Я не мог представить, что спустя четыре года напишу такой текст, как этот. Но война не закончилась и нет ощущения, что закончится; повторять уже явно не работающие формулы нет смысла; но остаться только с горем и разочарованием — нет, так не будет. И я ищу и нахожу силы в неожиданном направлении.

⁂

Этот февраль в Берлине был невероятно снежным, и его короткие дни я проводил одинаково. В десятом часу идут завтракать собаки. Пока они опустошают миски, во дворе неизменно появляется рыжая белка. Она начинает обход всегда из одной и той же точки — у велопарковки под каштаном — и, обойдя разными маршрутами двор, порывшись на балконах и то ли раскопав, то ли закопав оставленные соседями орехи, теряется где-то до следующего утра. В десять на то же место под каштаном приходят вяхири. В одиннадцать пора гулять со старшей собакой, в три — с младшей. В четыре прилетает малиновка и и садится у закрытого чехлом мопеда: это её место. Она сидит не меньше двадцати минут, и если кто-то ещё показывается во дворе, прячется под чехол и куда-то пропадает — тоже на сутки.

В это время Киев мёрзнет без света и тепла. В пустных квартирах лопаются трубы — и ледяная вода с полотка течёт к тем, что мёрзнет этажом ниже. В ситуации, когда жизни людей под угрозой, можно было бы предположить, что всем уж точно не до бездомных собак. Но крупнейшие розничные сети открывают двери и пускают греться не только людей, но и животных. Огромные лохматые псы, как тюлени, лежат среди стеллажей с парфюмерией и косметикой. Люди и звери делят тепло.

В ваших силах сделать, чтобы его было больше; зима не закончилась, февраль по-украински — «лютый».

⁂

Выражение «Быть зверем» мы привыкли использовать применительно к неконтролируемому насилию и дикости. Но прожив эти четыре года, я могу сказать, что мы как люди буквально производим больше дикости, смерти и насилия. Война убила и покалечила не то что больше, чем все хищники на той де территории вместе взятые: больше, чем вирус короны — безмозглый и беспринципный кусок РНК, который просто делится при любой возможности. После этого отделять «зверство» от наших дел — о, это надо иметь до безумия извращённую меру антропонарциссизма.

В этом месяце Филипп Бахтин, бывший редактор Esquire и создатель лагеря «Камчатка», написал, как пришёл к решению не есть мясо. Этот текст построен на аргументе, которому много десятилетий, но который не теряет валидности: неважно, насколько умны или глупы животные, но они точно умеют страдать точно так же, как и мы — и то, как мы организовали массовое животноводство, хуже самого кошмарного концлагеря. Смерть для животных — это избавление от страданий: их жизнь почти всегда лишена даже возможности нормально пить и двигаться (нет, речь не про «бегать по дворику»; клетки для свиней устроены так, что животное не может подвинуться даже на десять сантиметров).

Из этого плена нет выхода — как нет из человеческого, даже когда кажется наоборот. В этом же феврале в ярко-салатовый автобус Flixbus один за одним садятся мужчины в чёрных куртках с руками за спиной, хотя они ничем и не скованы. Это видео обмена пленными: россияне возвращаются из Украины. Они выглядят на шестьдесят и больше, хотя всем от сорока до сорока пяти. На их лицах — напряжёние пойманного зверя: Всему миру наплевать, как они оказались в этом автобусе, какой выбор сделали и не сделали, кем были на войне. Про них все со всех сторон всё понимают, хотя ничего не знают. Что их ждёт: новый контракт или срок за добровольную сдачу в плен? Никто из них не выглядит человеком, получившим свободу и счастливо ей упивающимся.

⁂

В этом же месяце стало известно о корове Веронике, которая освоила использование инструмента — в её случае щётки, которой она чесалась — разными способами; это значительно сложнее, чем просто применять одну штуку одним способом, и это умеет мало кто (мы и другие обезьяны, вороны, слоны). Только в 2026 году мы выяснили, что коровы тоже это могут, и есть два варианта ответа на вопрос «почему?». Либо Вероника действительно единственный случай из всех коров на свете; либо коровы и правда могут этому научиться, но процесс обучения не входит в интересы людей, которые их одомашнили — надо, чтобы они стояли в стойле, доились и превращались в бургеры, а не развивали свои когнитивные способности. И мы так в этом успешны, что на полтора миллиарда коров только одна случайно проявила себя (или только у одной это заметили).

Сегодня, в начале пятого года войны, у меня нет ни малейшего удивления, что миллионы людей отвернулись от неё и не допускают мысли о ней, даже в безопасной обстановке наедине с собой. У меня нет ни малейшего удивления, когда я читаю что про «необучаемых рабсиян», что про «просроченного зелибобу». 

Люди хорошо умеют отворачиваться, искренне не замечая. В магазине нас ждут стейк или котлетка, максимально визуально не похожие на то, из чего они сделаны; весь маркетинг направлен на то, чтобы мясо животного не напоминало о том, откуда оно взялось, что у него были внутренности, глаза и память. Сравните с пропагандой.

Идея 2022 года, что людоедов можно переубедить, кажется, сломалась именно об это. Да, у людей есть табу на каннибализм — сегодня, не всегда, какие-то последние тысячи лет. Но как находится убедительное объяснение, почему есть кабана — естественный порядок вещей, так найдётся и построенное по тем же принципам блестяще логичное обоснование, почему Украину (Eвропу, Россию, you name it) надо раздавить. Дело не в том, что вы кого-то не смогли убедить; дело в том, что только единицы собирались в чём-то переубеждаться.

⁂

Налаживая жизнь без антидепрессантов, я учусь у своих собак. Они испытывают эмоции и привязанность, испытывают радость и усталость, боль и интерес. Но они не испытывают сомнений в себе; не задумываются о грузе лет и о том, красивы ли они; они не мучаются вопросами самоидентификации и коллективной вины. Не то что бы я против, но мне — и, может, и вам тоже — это не помогает сегодня, а только расходует силы и отвлекает от главного: быть рядом, когда ты нужен, и, если просят, — помочь чем можешь.

Если собаки это могут, оставаясь сложно и красиво устроенными существами, то наверное и я смогу. Чтобы остаться человеком теперь, я ищу в себе зверя. Моя ставка, что зверь во мне будет лучше человека.